Глава 1 Телемастер
Глава 2 Сын Арестанта
Глава 3 Лев Махов
Глава 4 Отличница
Часть Вторая
Глава 5 На Улице Таврической
Глава 6 Сердечный Приступ
Глава 7 На Крыльях Любви
Глава 8 Великие Переселенцы
Часть Третья
Глава 9 Дедушка Юбер
Глава 10 Сестры-француженки
Глава 11 Потерянный Рай
Глава 12 Встреча в Москве
Глава 13 Синеглазый Король
Глава 14 Семейный Альбом
Глава 15 Трудная Любовь
Часть 5
Глава 16 Ночной ЗвонокГлава 17 В Париж
Глава 18 Валентинов День
Часть 6
Глава 19 Голубка
Глава 20 Режиссер Воронков
Глава 21 Борислава
Часть 7
Глава 23 Письма из Шкатулки
Часть 8
Глава 25 Командировка в деревню
- Алло! Это общежитие для иностранных студентов?
- Так точно, - бойко выкрикнул в телефонную трубку Санька, который дежурил в этот день на вахте.
- А, как мне услышать коменданта, Ложкина Владимира Викторовича?
- Кого, кого? – переспросил Санька. – Вы, наверное, ошиблись номером.
- А вот и нет! – хихикнул в трубке женский голос. – Ваш Ложкин номерок-то сам накарябал. Вот она, записулька, перед глазами.
- Минуточку, - Санька увидел, как по коридору движется массивная фигура Махова.
- Лев Львович, постойте! Там Ложкина какого-то спрашивают, да еще уверяют, что он у нас главный комендант.
Густо побагровев и сведя к переносице стрелы бровей, Лев Львович в два прыжка оказался возле телефона.
- Кто это? – рявкнул в трубку.
- Кто, кто? Лошадка без пальто. А это сам Ложкин? – ехидно поинтересовался игривый голос.
Комендант мгновенно узнал лису-Патрикеевну из театра.
- Елизавета, будешь так шутить, верняк, муженька твоего посажу. Загулялся он на свободе.
- А разве я шучу? – капризно протянула Лиза. – В прошлый раз, когда вы к нам заходили, из вашей курточки, что на вешалке болталась, кусок паспорта торчал. Я хотела поправить, поглубже засунуть, а не получилось. Паспорток прямо в руки упал. И страницы сами прошелестели. Там, я и увидела и имя, и фамилию, и отчество. И фотку вашу с солдатской стрижечкой.
- Заткнись! – зловеще прошептал комендант. От нахальных подробностей и издевательского тона, у него даже под ложечкой засосало.
- А, если заткнусь, то не узнаете, выполнила я поручение или нет! – актриска продолжала дразнить Ложкина.
- Ты, как я посмотрю, смелая шибко стала.
- А мне теперь бояться нечего. Шуру моего упекли за решетку. Дурень! Набрал в универсаме продуктов целую сумку. А рассчитаться забыл.
- Отделение какое?
- А неважно. Пусть посидит. Творческий отпуск, так сказать.
- Все вы, бабы, дуры!
- Наверное, - хихикнула Лиза, - и француженка ваша такая, как мы, разве нет?
- Видела ее?
- Во всей красе. Разглядела, запечатлела. Готова фотки отдать. Но только за гонорар. Уж очень я рисковала.
- Сколько? – Ложкин заскрежетал зубами от злости.
- Сто бачинских. Почти бесплатно по старой дружбе уступаю. Встречаемся в семь на Витьке.
- Где, не понял?
- На Витебском вокзале, олух!
Положив трубку, комендант смачно выругался.
- При детях нехорошо так выражаться, - нравоучительно произнес Санька.
- Ребенок-жеребенок, это ты что ли? – Ложкин добавил еще пару непечатных слов.
На назначенную встречу, Елизавета явилась с двумя мордоворотами.
- Салют, кореш! – выдвинул челюсть один из них, - деньги вперед.
- Товар покажи, артистка! – как можно язвительнее произнес Ложкин.
Лизкино лицо сияло. Ну, наконец-то, человек, которого она ненавидела
так страстно и долго, зависим от нее сейчас.
Нарочито медленно, словно раздумывая, отдать или не отдать, она щелкнула замочком портфеля.
- Ой, а где же фотографии? Неужели дома забыла. А… вот они. Все здесь. Это я у Эйфелевой башни. Это наш режиссер в Лувре. Опять я в кафе. Между прочим, за этим столиком часто Хемингуэй сиживал. Так, девчонки-танцовщицы в Люксембургском саду.
- Хватит побасенок! – не выдержал Ложкин. – Не за тем пришел.
- Разве? – выщипанные бровки поднялись домиком. – Ну, я же впечатлениями делюсь, как щедрая натура. Нашла. Вот она, ваша красотуля.
- Деньги? – воротила в футболке и домашних шлепанцах вплотную приблизился к Ложкину.
Жаба душила коменданта. Не сводя презрительного взгляда с противной ему до тошноты Лизкиной физиономии, он вытянул из бумажника одну купюру.
- И за молчание добавь, пятьсот рубликов, - подал голос второй громила с бритой головой.
- Да, верно сказано! – Лизка растянула губы, демонстрируя мелкие желтые зубы. – И тогда я забуду, что ее зовут Франсуаза Дюваль, и бумажку с номером телефона сожгу.
- Ах, ты и тварь! – Ложкин готов был разорвать на куски это тщедушное бесцветное создание.
- Но, но, папаша! Поосторожней со словами, - лысый мордоворот стал отпирать коменданта к стене. – Сатисфэкшиен требуем…
- Да, идите вы, - Ложкин торопливо отсчитал пять сторублевок, выхватил конверт с фотографиями из женской руки и заспешил к метро.
Троица дружно загоготала ему вслед.
Отдышался он только в знакомом скверике рядом с общежитием. Сел на свою укромную скамью. Но и здесь ему сегодня было беспокойно, душно,
неуютно. Впервые за долгие годы он почувствовал острое желание – снять парик. Оглянувшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, он стянул с черепа тяжелую длинноволосую гриву. Достал платок и тщательно вытер вспотевший затылок, на котором, как и много лет назад зияли плешивые воронки. Едкий лишай, подхваченный в детстве, оставил отметины на всю жизнь.
- Ну вот! Вроде полегчало…
Ложкин достал из папки Лизкин конверт. Посмотрев одну фотографию, вторую, мужчина оцепенел. Он ожидал, какого угодно портрета. Но, не такого уродства!
Маленькая горбатая старуха с морщинистым лицом, с крючковатым носом и выпученными светлыми глазами, словно явилась из фильмов ужасов.
- Сколько же ей годков-то будет, моей невестушке? – невесело присвистнул, размышляя. – Хотя, может, оно и к лучшему, что не моделью родилась эта чертова француженка. Была бы чуть покраше, давно бы уже и замуж вышла и выводок наследников наплодила. А такая квазимодиха никому не нужна, кроме Вовки Ложкина. И, конечно, она не откажется от замужества. Ясное дело, всю жизнь только об этом мечтала, а потом будет в знак благодарности ноги целовать. Да… Хорошо-то как будет!
Ложкин позволил себе немного помечтать. Очень нравилась ему картинка, живущая в его воображении много лет. Закрыв глаза, он вновь вызвал приятные образы. Бирюзового цвета морская гладь, на ней белоснежная яхта, на палубе, освещенной солнцем, загорелый статный мужчина.
- Вовчик, как дела? – интересуется нежный женский голос.
- О кей, - бросает он небрежно через плечо, зная, что рядом с ним стоит самая родная и любимая женщина.
- Черт возьми! – спохватился Ложкин. В его идиллию ни каким образом
не вписывалась горбатая старуха с выпученными глазами. Он всегда представлял... А кого он представлял? И только сейчас его осенило. Рядом с собой в счастливых фантазиях он видел застенчивую угловатую недотрогу, Любку Румянцеву с улицы Чапаева. Да, свою мать, молодую, наивную, с тонкими косицами и очечками на коротком носу.
Видимо, настоящую сердечную привязанность не дано вытеснить ничем и никем. Умом он всегда осуждал мать за непонятную страсть к матерому уголовнику, за кротость и всепрощение, за бесполезные увлечения музыкой, стихами. Жесткий рассудок заглушал голос души. Но она, безмолвная душа, продолжала страдать и любить.
- Да, что это я вдруг? – рассердился Ложкин сам на себя. – Всякая белиберда в голову лезет. Это все из-за этой несносной бабенки, Лизки. Нужно бы в театр, где она работает, звоночек сделать. Возмущенно сообщить, что актриса детского театра пьет, гуляет, иными словами, ведет аморальный образ жизни.
Замечательно, в тихий августовский вечер отдыхать на лоне природы. Но дела гонят и не дают покоя. Ложкин вздохнул, нахлобучил парик и медленно направился в сторону общежития. Куда буквально за пять минут до его прихода влетел взбудораженный Санька.
- Славик, что я тебе скажу! – он наклонился к уху приятеля и жарко зашептал. – Я только что сейчас нашего Леву без шапки видел. Он лысый.
- Правда, что ли?
- Точно тебе говорю. А шапка его мохнатая или, как называется, рядом лежала.
- Париком это называется, - задумчиво произнес Славка. – Но зачем ему это нужно?
Хлопнула дверь.
- Как служба? – мрачно поинтересовался комендант.
- Порядок. Вот еще один видик починили.
- В журнале записали?
- А как же! Обижаете, мы инструкции четко выполняем.
- Слушай, - комендант подошел к Славику, достал из конверта фотографии. – Не узнаешь родственницу?
Санька, первым взглянув на изображение, громко фыркнул:
- Да, это же баба Яга!
- Цыц, ты, малявка, – шикнул комендант, даже не подозревая, как прав парень.
Зловредная Лизка, решив отомстить своему ненавистному мучителю, взяла из театрального архива снимки постановки про бабу Ягу и Кощея бессмертного. Фотографии настоящей Франсуазы она припрятала. Хотя сама не знала зачем. Авось пригодятся! И на встречу с Ложкиным она взяла двух товарищей по сцене, которые во всех телесериалах играли блатных.
Славик долго смотрел на фотографическое изображение старухи. Делал вид, что разглядывает, а сам размышлял. Вероятно, комендант берет его на понт. Хитрая бестия, все какие-то капканы расставляет. Но и он, Борислав Шеромыжник, не лыком шит.
- Время очень меняет людей, - произнес Славка многозначительно. – Нужно бы с другими фотографиями сравнить. Матери моей, что ли показать?
А ты свою старушки, я имею в виду, мать, давно видел?- поинтересовался Махов, зевая.
- Давненько, - вздохнул Славка. – Вчера вот соседка с Таврической звонила, говорила, что вроде мать приболела и мне навестить ее нужно. Немолодая уже, мало ли что случится в любой момент может…
- Дело серьезное. Ехать-то далеко?
- В одну сторону часа два будет.
- Ясно. К сожалению, я не могу с тобой поехать. Осень. Сам понимаешь, горячая пора. Новые жильцы, новые заботы. Так, что поедешь в командировку один, - строго завершил фразу комендант. – Твоя главная задача – собрать досье на бабку. Все сгодится – письма, фотографии, рассказы очевидцев.
- Очевидцев? – усмехнулся Славка. – А это кто такие будут?
- Лыбиться нет причины, - Махов нахмурился.
Не нравился порой ему этот занозистый наследник. Его ухмылочки, вопросительные взгляды раздражали и настораживали.
- Очевидцы – это твоя мамаша, и кто там еще есть живой из родни. Черт бы ее побрал! – вырвалось из темного нутра, не желающего ни с кем делить наследство.
Славка сделал вид, что не расслышал ругательства и объявил о своем завтрашнем отбытии с утренним поездом. А сейчас, хорошо бы прошвырнуться по магазинам, да подкупить гостинцев старушкам.
- Валяй, - согласился комендант.- Санька на дежурство! – приказал пацану.
Ночью Славик не мог уснуть. Предстоящая встреча с матерью неожиданно взволновала его. Взбудораженная память начала вытаскивать из потаенных уголков одну за другой картинки из детства.
Вот он, едва научившись ходить, пытается играть в футбол. На воротах – бессменный вратарь в юбке. Мать как-то ухитряется не поймать неуклюжий мяч. Маленький футболист ликует. Победа! И с ним искренне радуется голкипер.
- Твои удачи – мои удачи, сынок!
Она учила его плавать, читать, танцевать. Даже к первым уличным баталиям он готовился дома. Мать или тетушка держали подушку, а пацан, что есть мочи колотил по ней, приговаривая:
- Я без сдачи обидчиков не отпускаю!
А потом появилась Лана. Конечно же, его приревновали. Разве может женщина отдать свое любимое сокровище? Не готова еще была мать к
неизбежной разлуке.
Та сумасшедшая любовь сердца опалила всем.
- Не прощу никогда! Ненавижу! Жить с вами не буду! – он ли это кричал в яростном безумии в бледное заплаканное лицо матери?
Хватило же им сил собраться и уехать в деревню. И опять не о себе они пеклись, а о нем.
Мама и тебя Белла. Тетя Белла и мама. Сколько же времени он жил, притворяясь, что их нет рядом? А они были и есть. И не где-нибудь, а в самом светлом уголке души.
Утром Санька заканючил.
- Можно, я тоже со Славиком поеду. Я так по деревне скучаю, - он ласково, как щенок, заглядывал в глаза коменданту.
- Забудь и выплюнь эту мысль. Дежурить, кто будет? Дядя Вася Колбасин? Живо на рабочее место!
День был будний, и в электричке народу было немного. Славик прочитал от корки до корки спортивную газету, потом пытался подремать. Но расслабиться мешали доморощенные коробейники. Они врывались в вагон и противными голосами зазывал кричали:
- Щетки! Супер-щетки. Ваши зубы станут белыми и здоровыми.
- Конфеты! Самые сладкие конфеты в мире.
- Кто забыл купить фумигатор? Комары в этом сезоне особенно злые и голодные.
Минут через тридцать торгаши угомонились. Скорее всего, пересели во встречные поезда.
Хорошо спится под стук колес! Снился Славику сон, который он обожал с детских лет. Бывало, ложась спать, он крепко-крепко зажмуривался и, словно кого-то постороннего, просил шепотом:
- Про мою собаку пришли мне сновидение.
В жизни у него никогда не жили ни собаки, ни кошки. Коммуналка
диктовала свои условия. А во сне у него был друг. Черная с рыжими подпалинами овчарка по имени Дик. Дик взрослел вместе со Славиком. Из неуклюжего щенка превратился в мощного пса, с которым Славик то защищал девушку от хулиганов, то служил на границе.
Вот и сейчас они с Диком вернулись из трудного похода, улеглись в палатке, чтобы скоротать короткую августовскую ночь. Пес положил свою крупную тяжелую голову на плечо хозяину и даже похрапывал.
Неожиданно от резкого толчка поезда Славка проснулся и открыл глаза. На его плече лежала кудрявая Санькина голова, и сам он, сонно жмурясь, прижимался к старшему другу.
- Ты откуда нарисовался? – Славик не скрывал своей радости. Что и говорить, вдвоем путешествовать веселее, да и к пацану он искренне привязался.
- А чего я там без тебя делать буду, - не совсем проснувшийся Санька тер кулаками глаза, как ребенок. – Ты только за порог вышел, я сразу побежал к Катрин из седьмой комнаты, попросил ее подежурить на вахте, пообещав ей починить плеер бесплатно. Она согласилась, а я за тобой следом пошел. Прятался, думал, вдруг заметишь, да шуганешь меня. А, когда ты заснул, я и пристроился к тебе под бочок. Думаю, вместе спать теплее.
- А что Льву скажешь?
Я ему записку накатал, - ответил Санька серьезно.
- И что сочинил?
«Ушел на базу». Так раньше везде писали. Клево, да? Когда ушел, на какую базу, вернется ли? Ничего неизвестно. Так, и Лева пусть голову поломает.
Славка засмеялся.
Через час они шагали по проселочной дороге.
- Нам бы нашу тропинку не проглядеть, - озабоченно вглядывался в пестрое разнотравье Славик.
Санька, как молодой пес, повизгивая, носился за бабочками, срывал ромашки и колокольчики.
Наконец, они вышли на нужную улицу. Дом, построенный цыганом Григорием, нашли сразу. Был он выше и наряднее соседних изб. Ажурные наличники, витые перильца сияли свежей голубой краской.
За калиткой веселыми стайками росли крупноголовые астры. «Любимые мамины цветы», - всплыло из памяти. Мальчишкой был, старался на все праздники ей их дарить. Даже пытался в горшке на окне вырастить, чтобы зимой на день рождения обрадовать. И не было лучшей награды, чем нежная улыбка и поцелуй в щеку.
- Спасибо, сынок! Я так счастлива…
Куда умчался теплый ветер чувств? Все маленькие мальчики преданно любят и боготворят матерей. А, подрастая, вдруг начинают стесняться своих чувств, пытаясь искоренить трепетную привязанность из сердца. И боятся, безумно боятся услышать в свой адрес слова, ставшие почти ругательными в чей-то недобрый час. «Маменькин сынок»!
Разве это не правда? Чей он еще-то? Конечно, только ее, родной, единственной маменьки.
Да, кто бы им, убегающим от ласковых материнских глаз, объяснил, что не за горами то время, когда останутся сынки ничейными на этом белом свете. Плачут, уже не стесняясь слез, седые мужики, провожая в последний путь матерей. И ничего уже не вернуть. Ничего. Даже прощения попросить не у кого!
- Есть кто-нибудь? – крикнул Славка, набрав побольше воздуху в легкие.
- Мы приехали! – Санька, конечно же, не отказал себе в удовольствии перекричать старшего друга.
- Белла! Белла! Ты посмотри, кто к нам явился! – мать вышла из-за дома в цветной блузке, темной юбке, сверху закрытой клеенчатым фартуком. На голове у нее была повязана косынка в горошек.
- А я чеснок перебираю, - произнесла растерянно, протянув вперед темные ладони, - вот и руки грязные.
- Здравствуй, мама! – Славка закашлялся оттого, что к горлу комок подступил. – Давненько мы не виделись!
- Не давненько, а очень-очень давно! – мать не могла оторвать взгляд от самого родного лица. – Ты повзрослел, сынок. А я, наверное, постарела?
- Вот так явление! – тетя Белла вышла на крыльцо. – Славик, - она подбежала к племяннику и сжала в объятиях. – Наконец-то! Не зря я Ульянке сегодня сон рассказывала. Видела я, будто руку поранила. И крови, крови так много пролилось. Это к родне. Вот и прикатила наша самая родная родня.
- Хватит, сестрица, ребят у калитки держать. Все дела бросаем. И накрываем стол на веранде. Сегодня у нас настоящий, непридуманный праздник.
- А веранда, это где? – озабоченно шепнул Санька на ухо Славику.
- Ты чего это, парень, шепчешься? Давай, знакомиться. Я - тетя Уля, моя сестра, тетя Белла, а ты?
- А я – дядя Саня! – как всегда попытался схохмить Санька.
- Замечательный дядя Саня! – все засмеялись. И стало легко и славно на сердце у Славика. Словно не было непонимания, обжигающей обиды и долгой разлуки. Будто жили они все время вместе, под одной крышей. Близкие, родные люди! Ведь так положено на Земле.
- Ну, ладно, ребятушки! Мы займемся обедом, а вы, хотите, по саду погуляйте, или в доме отдохните.
- Отдыхать некогда, - солидно произнес Славик, - пойду ревизию проведу. Как там у вас, все ли прикручено, прибито. Инструмент есть какой-нибудь в доме?
- Целый ящик в сарае, - гордо откликнулась мать. – Это еще от Григория, твоего прадеда, получается, осталось.
- Можно я буду тоже обедом заниматься? – робко спросил Санька. – Отвертки, молотки мне надоели.
- Делай, что хочешь, - буркнул Славка.
И Санька, подвязав фартук, бросился выполнять женские команды.
- Сашок, иди лучку нащипли свеженького, там рядом укропчик.
- Поищи-ка на той гряде редиску. У нас уже второй урожай!
- А теперь пойдем, накопаем свеженькой картошки.
- Здорово у вас здесь, и в магазин не нужно ходить, все под окном растет!
- Мы тоже к этому не сразу привыкли. Приехали две горожанки-белоручки, мечтая с книжкой под яблоней сидеть. Грядки? Ни за что! Вот еще будем горбатиться на старости лет! А вышло по-другому. Земля нас перевоспитала. Теперь самая большая радость - в огороде покопаться. Даже и болеть меньше стали.
- Вот, вроде все и готово! – Белла озабоченно осмотрела стол.
Крупная отварная картошка мохнатилась изумрудными укропными елочками, соленые помидорчики глянцево блестели алыми бочками, маринованные маслята, упругие, один к одному, плавали в рассоле, как утята из инкубатора.
- А это буженина. Сашок, чувствуешь, как вкусно пахнет?
- Да, я сейчас захлебнусь слюной. Славка, давай скорее, за стол беги! – крикнул приятелю, который громко тарахтел рукомойником.
- Вот это разносолы! – восхищенно крякнул Славка. – А мы, что и за встречу не выпьем? У меня в рюкзаке бутылка водки.
- Оставь ее себе. У нас натуральные напитки. Без примесей, - Белла подошла к буфету.
- А я маленький, - Санька прикрыл ладонью свой стакан, - я лучше сладкого морсика. – Я до сих пор понять не могу, зачем люди вкусные вещи, - он посмотрел на пупырчатые огурчики и жареные куриные крылышки, - запивают всякой дрянью.
- Для того чтобы вкус оттенить, - назидательно произнес Славка и опрокинул в себя рюмку самогона. – Ох, и ядреная!
- Ну, ну, не навязывай своего мнения никому и никогда, - Белла раскраснелась, и голос ее стал звонче и моложе. – Мы выпили, нам хорошо, а кому-то это ядом бы показалось.
- Ма! Я вот что хочу спросить, - Славка зажмурился от крепкого хрена, в который обмакнул кусок копченого сала. – У нас в роду французов не было?
- Вроде бы нет… Хотя кто знает!
- Тогда ответь мне вопрос. Куда бабка Азалия уехала, не в Париж ли случаем? Ведь исчезла она странным образом. И могилы ее нет. Мне Антиповна все намекает на что-то. А я ничего не знаю.
Сестры переглянулись.
- Вот ты и повзрослел, - вздохнула мать. – Рано или поздно, ты должен был узнать нашу историю
- Пришло, значит, время! – вмешалась Белла. – Зря, конечно, мы от тебя так долго все скрывали. Сами ошибок наделали и туманом молчания окутали.
- А туман, он и есть туман, когда-нибудь да растает, - это уже матушка добавила.
Близнецы! Не умели они ни жить врозь, ни мыслить, ни говорить по отдельности, только дуэтом.
- Ма! Ты без длинных предисловий, сразу суть рассказывай.
- Нет, Славочка, - опять вмешалась тетка. – Ты должен обязательно учесть, какие то были времена. В нашей стране все сначала были комсомольцы, коммунисты, а потом уж люди-человеки. Зашоренными мы жили, и оттого многие истины шиворот-навыворот принимали.
Помню, Люсю Цветкову из комсомола исключили за то, что она на
рынке куриными яйцами торговала. Денег в семье не хватало, вот бабка им из деревни кое-что подкидывала. Вспомнить стыдно и страшно, как я кричала:
- Позор, спекулянтка, растоптала честь и достоинство комсомолки!
А Люся после того собрания даже отравиться хотела, все таблетки из домашней аптечки в себя впихнула. Спасли ее от смерти, но инвалидом на всю жизнь осталась.
- Ну, женщины! – взмолился Славик. – Я вам задал вопрос про нашу родственницу, а вы мне про какую-то Люсю втолковываете. Что за обходные маневры?
- Ну, ладно-ладно, не кипятись, - мать глубоко вздохнула, помолчала.
- С чего начать-то? – она обвела глазами веранду, задержала взгляд на буфете, который своими размерами и формами, украшенный резными башенками и фигурными стеклами, напоминал старинный замок.
- Золотые у деда были руки! Все делал красиво! Да, я ведь не об этом хотела рассказать.
Женился Григорий, дом срубил. А вскоре дети народились. Первая – Азалия. Говорят же: «Первая нянька, а вторая лялька». Вот и пришлось Азалии нянькаться с малышами, хотя сама еще ребенком была. Детства беспечного не знала, а с двенадцати годков уже в колхозе на трудодни горбатилась. В то время по деревням бригады артистов разъезжали. Культурный уровень колхозников поднимали.
Представляете, телевизоров еще в помине не было, кино в клубе только по большим праздникам крутили, а тут такое событие – живые певцы, танцоры, циркачи. Восторг и чудо! Артистов боготворили, в них влюблялись без памяти.
Вот и Азалия, попав на один такой концерт, была удивлена, ошеломлена, заворожена. Она и хлопала громче всех и смеялась звонче. Один из артистов, улыбчивый, голубоглазый заприметил смуглую симпатичную девчонку. Уж, очень понравилось ему, как восторженно сияли ее глаза, когда он ловко булавами жонглировал. После концерта жонглер нагнал смуглянку в конце улицы. Так и познакомились. Недели две квартировали артисты в деревне.
И все это время наивная девчонка, словно не жила, а в небесах летала от упоительного ощущения любви. При расставании голубоглазый артист остудил жар девичьего сердца.
- Гастроли закончились. Прощай навсегда!
Безвыходное отчаянье толкнуло глупую девчонку на страшный шаг. Из петли ее вытащил лесничий Артем Шеромыжников. Заметьте, фамилия-то немного другая. Мы только сейчас выяснили, что в спешке подслеповатая конторская служащая взяла, да и отрезала кусок длинной фамилии. Так, что в нашем роду, получается все перепутано. Может, от этого и не очень счастливая жизнь получилась!
В деревню возвращаться Азалия наотрез отказалась. Стыдилась бабьих пересудов и гнева отцовского боялась. Перед войной Артем и Азалия расписались, она взяла его фамилию.
Мы родились в лесном доме и всю войну там и росли…До сих пор не могу представить, как она, шестнадцатилетняя девчонка, худая, маленькая с двумя новорожденными управлялась.
- Ты забыла сказать, что к ней прибился еврейский мальчик, который сейчас известный музыкант, - вмешалась Белла.
Да, но это другая история.
- Больше всего мама не хотела, чтобы мы в деревне остались. Мечтала, чтобы мы книжки читали, на пианино играли, а не на грядках горбатились, как колхозницы.
- И зря она так решила, - опять сестрица голос подала. – Остались бы здесь, в школе бы работали, смотришь, и иначе бы жизнь повернулась.
- А, что плохо повернулась? – Санька слушал, раскрыв рот.
- Трудно сказать. Но вот недавно я для себя такую вещь поняла – в деревне люди душой чище. А почему? Да потому, что природа не дает фальшивить сердцу.
Боже мой! Я отчетливо помню, какими бы были городскими фифами, капризными, черствыми, беспардонными. Матери своей стеснялись. Не нравилось нам, что она подрабатывает уборщицей в магазине, да блузки шьет для директорской жены.
А она-то, бедняга, только ради нас мантулила. Чтобы кусок послаще был, да наряд покраше. Ой, не могу, - Ульяна приложила платок к глазам. – Может, выпьем еще по чуть-чуть? Боюсь, сердце боли не выдержит.
Молча выпили, закусили. Даже балагур Санька присмирел.
- Дальше-то, что?
На вид мы, девчата, видные были. В кружок художественного слова ходили. Помню, Валя Прищепкина объявляла:
- Сестры Шеромыжник. Поэма о Ленине.
Голоса у нас звонкие, громкие. Особенно в унисон превосходно получалось. Вдвоем кричим, а, словно один голос звучит. У нас, близнецов, друг на друга особое чутье.
Наша летучая агитбригада «Юность» с концертами ездила повсюду. Перед строителями в обеденный перерыв выступали, в клубах перед показом кинофильмов. Но особенно нам нравилось на выборах присутствовать.
Такое это было торжественное, важное событие, - женщина усмехнулась. – Все ведь верили, что народ выбирает лучшего из лучших. А помпы сколько было! Из репродукторов над всеми улицами песни бравурные льются, кумач реет. Озабоченные, принаряженные люди спешат к избирательным урнам. А потом в буфет. Там, даже, если пораньше придти, можно было и бутерброд с икрой купить и пирожное с масляной розочкой.
И вот однажды выступили мы в красном уголке жилищной конторы,
туфельки выходные в газетку заворачиваем, вдруг к нам подходит человек лет пятидесяти. Лицо серое, нечистое, поредевший кудрявый чуб кокетливым коком надо лбом взбит, голубые глазки шустрые, со смешинкой блестящей.
- Ах, вы, девочки-припевочки! Я ведь вас вычислил. Сначала вашу матку в магазине приметил, потом и на ваш след вышел. Ну, давайте, знакомиться. Я – Жора, артист, ваш папаня кровный.
У меня из рук сверток с туфлями выпал. Грохнулись на пол мои любимые «лодочки». Впервые не до них мне стало. Очень мы тряслись за свою экипировку концертную.
- Вообще-то, - нашлась Белла, - наш отец, герой, защитник Родины, пал смертью храбрых на полях войны.
- Эх, дурочки! Да, придумала ваша матка все. Скрыть хотела, как бросила меня беспомощного, пулей покалеченного.
Словами трудно передать, какой ураган в наших душах поднялся.
А он, словно дразнил:
- Вот карточки, где я молодой, задорный. Кажись, это мы на передней линии фронта солдатам дух поднимали. Ну, ты, курносая посмотри. У нас с тобой лицо одно. Смотрю на тебя, как в зеркало. Все мое – глаза, нос, уши. Да, фотки ладно. Красивые люди все похожи. Есть и письмишко от вашей матки. В моей трофейной жестяной коробочке, от ветчины американской, храню я письма нежные.
Вот, Зырянову Георгию. Мне, значит, - он прищурился, вглядываясь в строчки. Тут про любовь. Тоска у нее, видите ли, разочарование. Ну, известные женские штучки. Ага, нашел! Вот про вас.
«Родились две девочки. Фамилию и отчество дала своего мужа, который стал мне самым родным на земле человеком. Прощайте навсегда. Азалия».
- А не получилось навсегда! – он ехидно хохотнул. – После войны хотела ко мне прибиться. Но я тогда несвободен был. Человек я порядочный.
Двойную жизнь вести не приучен. Вот теперь один. Никому не нужен, - голубые глазки слезливо затуманились.
- Папа, не плачь! – строго произнесла Ульяна. – Ты теперь не одинок, у тебя есть мы. Пойдем с нами!
Взяли мы его под руки с двух сторон и прямехонько домой направились.
А дело было под Новый год. Мама всегда, как бы трудно мы не жили, обязательно покупала большую, пушистую елку и наряжала ее. Когда, мы поменьше были, то с удовольствием присоединялись к этому действу. А потом отчего-то оно потеряло для нас волшебное очарование. Слишком рациональными стали. «Елка – лишний мусор, желания загадывать – предрассудки, подарки дарить – мещанство» и так далее. Нашпигованы мы были лозунгами по самые макушки.
Вот, мы заходим, а мама как раз большой серебряный шар на колючую ветку примеряла. А мы с порога кричать начали, ногами топать, упрекать во лжи. Папочку своего, которого еще час назад и знать не знали, хвалили, защищали.
Как могло такое затмение случиться? – женщина закрыла лицо руками. – Две сытые здоровые нахалки посмели осуждать самого родного человека – свою мать! И за что? Вы только подумайте, этот краснобай, соблазнил невинную, наивную, как дитя, девчонку. Цинично бросил ее, предав и растоптав нежную душу.
Телесные раны затягиваются. А душевные остаются открытыми. И даже, бывает, что сам человек и не подозревает об этом. Рутинные дела, будничные хлопоты наполняют дни жизни, и обманчиво кажется, все то, что терзало сердце, кануло в лету. Ан нет!
Стоит только прикоснуться к открытой ране, и хлынет горькое половодье прежней душевной боли. Мамино сердце не выдержало. Увезли ее в тот же вечер на Скорой помощи в больницу.
Что делали мы, бесчувственные дубины? Мы, изображая из себя, очень
нежных и добрых дочек, сюсюкали.
- Папочка, тебе не дует? Папочка, ты не проголодался? Закутай ноги в плед.
Стол к новогодней ночи накрыли королевский. Все, что мать припасала к празднику, перед отцом выставили. Вот мы какие, богатые и щедрые! А он, знай, выпивает, да закусывает и байки травит. В какой-то момент, мы вдруг обнаружили, что он пьян до безобразия. Матерные слов посыпались. Потом он еще хвалится начал, что в каждой деревне, где артисты выступали, у него полюбовница была. А, значит, детей – целый выводок. И, если он пожелает, то может у каждого своего кровного дитятки жить хоть месяц, хоть год, как в санатории. Отцов нужно чтить. А то! Кто спрашивается, на земле звезду жизни зажигает? Мужик-производитель…
Мы сидели ошарашенные. Но потом решили: перебрал человек малость на радостях от встречи с дочерьми, заговариваться начал. С кем не бывает? Манеры и жаргон дворовой? Что поделать, университетов не оканчивал.
Спать уложили на хрусткие чистые простыни, пуховым одеялом накрыли. Первым шоком было то, что он ночью обмочился. Вторым, что лишь только открыл глаза, стал канючить:
- Девки, опохмелиться бате нужно. Умрет человек, и вы будете виноваты.
Но все спиртное до последней капли он вылакал накануне.
- Папа, я сейчас чай приготовлю, - Белла еще продолжала играть роль заботливой дочери.
И, каково было ее удивление, когда, вернувшись с чайником из кухни, она увидела, как папаша вытряхивает в себя последние капли из бутылки с одеколоном «Шипр».
- Что же ты делаешь! Ты же умрешь, это отрава. Мы им иногда ссадины смазываем. Там ведь спирт, им можно сжечь кишечник!
- Ой, уморила! – он вытер ладонью губы, почмокал языком, прислушался, будто к чему-то у себя внутри. – Ну, вот и расправился цветок. Теперь я опять в силе. В сортир схожу, на кухню загляну, с соседями ознакомлюсь.
Антиповна блины затеяла. Сосредоточенно замешивала в миске тесто.
- Ну, что, клуша старая! – наш папаша гоголем ввалился в кухню.- Что-то ты хмуро на меня взираешь? Хозяина уважать требуется.
Антиповна вытащила половник из миски, да как жахнет по лбу нахала.
- Видали мы таких хозяев! Еще будешь хорохориться, живо в милицию сдам.
Жора на мгновение затих, а потом загундосил.
- Обижают, инвалида, героя войны.
Тут на кухню Уля-комсомолка выскочила.
- Как вы смеете, кто вам дал право нашего папу оскорблять?
- Что? – Антиповна подбоченилась. – Этот прохвост – ваш батька? Не удивительно. Вот в кого вы такие занозистые и нахальные уродились. А вы спросили, где он был, когда Азалия на трех работах надрывалась, чтобы вас, кобылиц прокормить? Теперь, я поняла, зачем вчера Скорая приезжала. Эх, вы дуры стоеросовые!
- Прекратите! Эта наша семья, и нечего вам влезать в чужую жизнь со своим мещанским мировоззрением.
- Да, - поддакнул Жора, потирая ушибленный лоб. – А руки распускать неприлично.
- Выведешь и убью! – злобно огрызнулась Антиповна. – Нахальной несправедливости я не терплю.
Вскоре папенька ушел на прогулку.
- Пойду, прошвырнусь, друзей повидаю. Я парень компанейский.
Вернулся он часа через два.
- Дочи мои родные, я не один пришел, с корешами своими задушевными. Покажите-ка им наше фамильное гостеприимство.
Опять началось застолье. Мы ведь девочками-ромашками росли. Мать старалась оберегать нас от всего дурного и грязного. А тут… Один гость под стол упал, другой над тарелкой икает. А женщина, да ей слово такое не подходило, нечесаная, в замызганной кофте, с синяком под глазом, начала юбку задирать и кряхтеть:
- Любви хочется!
- Вы бы, девки, погуляли, - вдруг предложил папаша. – А мы культурно отдохнем.
На улице мороз, пурга. Мы бродили по пустынным улицам, заходили греться в чужие подъезды. Домой возвращаться не хотелось.
Но пришлось. В комнате запах стоял, как над мусорными бачками жарким летом. Храп, хрипы, стоны. Нам и прилечь было негде.
Сколько же так продолжалось? Неделю, как будто…
Когда в доме обнаружились пропажи: исчез чайный сервиз, часы, настольная лампа, Белла разревелась:
- Знаешь что, Уля, жили мы без отца восемнадцать лет. И дальше обойдемся. Я больше этого не могу выносить.
- Конечно, - радостно согласилась сестра. – Фамилия у нас другая, отчество тоже. Сдается мне, никакой он нам не отец. Самозванец!
- Что решили, гусь свинье не товарищ? – осклабился Жора, когда девицы попросили его уйти из дома вместе с собутыльниками. – А что это вы мне диктуете условия? Я тут прижился. Можно сказать, начал забывать ужасы войны. А вы, неблагодарные твари, инвалида на улицу гоните.
Помогла Антиповна. Привела знакомых милиционеров, и те живо скрутили всю компанию. Мы написали заявление, что знать, не знаем этого прохвоста. Ну вот…
- А, что с Азалией? – Славка в волнении катал хлебные шарики.
- Да, вот пока с папашей возились, сначала привечали, потом выгоняли, а дальше целую неделю все отмывали, да отстирывали. Сноровки-то не было. Шибко нас мать баловала. Все сама делала, а нам говорила:
- Наработаетесь еще в жизни. Пусть будут ваши ручки гладкими и розовыми.
Недосуг было до больницы добраться. Черствые и противные. Сейчас только понимаю, что нет этому оправдания.
Соседка съездила. И, - Ульяна всхлипнула, - письмо привезла.
- Умерла, что ли? – скуксился Санька, готовый зареветь вслед за рассказчицей.
Женщина, будто и не расслышала вопроса.
- Худо нам стало после того, как письмо прочитали.
- Бедные, мы, несчастные! Отец – алкаш, мать умом тронулась. Что же нам теперь делать? – сидели в обнимку в темноте и ревели.
А Белла всегда порешительнее была.
- Все хватит горевать, - сказала она. – Во-первых, мы должны письмо спрятать и никому не показывать, оно может испортить всю нашу жизнь. Во-вторых, сессию сдать. - Мы тогда учились в педагогическом институте. Из-за папаши и его друзей все запустили. - А в третьих, жить честно и достойно, как и подобает советским комсомолкам.
С тем и спать легли. Сейчас вспоминаю, и мороз по коже. Вот так, в один момент от матери отказались. Не максимализм это юношеский, а высокомерная спесь.
- Ладно. Не мы себя, так жизнь нас потом наказала за нашу бессердечность.
- А, как наказала? – Санька, похоже, всю историю принял близко к сердцу, словно речь шла про его близких родственников.
- Да, подожди ты! – перебил Славка. – Что в письме-то было?
- Сейчас я его и зачитаю, оно у нас в трюмо, в ящичке со всеми документами хранится. Заодно и очки прихвачу.
Тетя Белла откашлялась, сделала несколько глотков из стакана с квасом.
- Ну, слушайте
«Здравствуйте, Белла и Ульяна! Очень трудно дается мне это письмо, потому как за время, проведенное на больничной койке, я изменилась. Поймете ли вы меня? Услышите ли мой новый голос?
Говорят, что на краю смерти человек вдруг разом видит всю свою жизнь целиком. Так, наверное, случилось и со мной.
То, что открылось мне внезапно, удивило и испугало меня. Неужели все события происходили со мной? Как я могла убежать из отчего дома в пятнадцать лет? Почему моя неопытная душа попала в плен ложных слов человека, который жил не в ладах с Богом и совестью.
Дьявол нашептывал мне:
- Ты не можешь жить с таким позором среди людей!-
Ангел-хранитель в лице моего незабываемого Артема спас меня.
И я жила счастливая и спокойная до горького известия о смерти моего мужа. В тот миг, когда я получила похоронку, душа моя обледенела. А иначе я никак не могу объяснить тот факт, что в своей дальнейшей жизни я думала только о бренном теле. Хлеб купить, платье сшить, окна покрасить. Вся эта суета затягивала, как страшное невозвратное болото.
Не случайно, и вы выросли бездушными. У ледяной матери снежные дети.
Простите меня, Белла и Ульяна, за то, что, вдохнув огонь жизни в ваши тела, не сумела зажечь свет в душах.
Я покидаю вас, зная, что вы окрепли и не нуждаетесь во мне. Бог позаботился о том, чтобы на Земле вы были не одиноки. Вы есть друг у друга. Две половинки целого.
На все воля божья. Совсем не случайно я попала в больничную палату в тот момент, когда здесь набиралась сил после операции мать Мария. С ней я уезжаю в монастырь.
Отныне жизнь моя светла и не суетлива.
Я счастлива. Молюсь за вас. Для новой послушницы мать Мария еще не
подобрала имя. Так, что пока, в миру ваша Азалия.»
Вот такое послание мы получили. И опять стресс! Для наших комсомольских, в атеизме законсервированных мозгов.
- Мракобесие. Сектантство!
- Не зря великий вождь пролетариата учил: « Религия – это опиум для народа».
Все наши те, прежние слова возмущения стыдно даже вспоминать сегодня. Но все это было. И было не с кем-нибудь, а с нами!
Испугались мы крепко. Боялись, что информация просочится в институт. А что? Отчислили бы в одно мгновение, не разбираясь.
Хотели сжечь последний материнский привет. Хорошо, что времени и места подходящего не нашли. Белла скрутила письмо в мелкую гармошку и спрятала. Куда вы думаете? В кукольную голову. Была у нас Мальвина, у которой отвинчивалась голубоволосая моргающая часть. Вон, эта Мальвина на этажерке сидит.
- Ой, правда! – подскочил Санька и взял куклу на руки. – Хорошенькая!
- Под два метра вымахал, а ведет себя, как детсадник, - проворчал Славка. Потом тихо спросил:
- Так, я не понял, какой резон от меня было скрывать про бабку. Что криминального в том, что она решила от опостылевшей жизни в монастырь податься?
- Это сейчас, демократия, свобода вероисповедания, - живо возразила тетя Белла, - а те времена другими были. Не хотелось, чтобы в твоей биографии пятна появились.
- Я чувствую, что пятен предостаточно, - Славка помрачнел. – Давайте, уж и про отца без утайки рассказывайте.
…Как всегда, выпускной вечер проходил в институтской столовой. Торжественная часть с вручением дипломов, напутственным словом декана
плавно перешла в концерт. Бывшие студенты пели под гитару, танцевали, декламировали. Сестры Шеромыжник читали со сцены стихи, горячо ими любимого Маяковского.
- Нам микрофон не нужен, - объявила перед выступлением Белла. – Это только для безголосых.
- Да, в настоящих театрах даже шепот актера слышен на галерке. Заметьте, без всякой техники. Вот, что такое поставленный природой голос, - продолжила сестра.
Аплодировали чтицам громко, особенно первые ряды, где сидел преподавательский состав и почетные гости.
Потом, как водится, застолье перемешалось с танцами. Кто-то жевал бутерброд с колбасой, а кто-то отплясывал «Летку-Еньку».
Беспрерывно объявлялся белый танец. Самые строгие и занудные профессора были нарасхват. Выпускницы, разгоряченные шампанским и, наконец-то, приобретенным, как им казалось, чувством свободы, страстно прижимались к тем, чей вид еще вчера навевал ужас.
- А помните, как вы меня на зачете до слез довели?
- Я никогда не забуду, как сдавала вам экзамен. Помните? Вы мне в зачетку уже «отлично» написали, от радости я так глубоко вздохнула, что лопнул мой пояс, на котором шпаргалки на резинках висели. Вся конструкция с шелестом и треском из-под юбки к ногам свалилась…
- Да? И, что я сделал?
- Вы, душка! Вы мягко улыбнулись и сказали:
- Хорошо исполненные шпаргалки, это пятьдесят процентов успеха. Но я ничего не видел. До свидания!
Музыка вальса уносила и приносила обрывки разговоров, улыбки, счастливое молчание.
Рослые сестры Шеромыжник преподавателей на танцы не ангажировали. Зачем? Им так славно вальсировать вдвоем!
- Разрешите, познакомиться! – подошел к ним во время музыкальной паузы невысокого роста мужчина, с гордой королевской осанкой, густыми седыми бакенбардами и пронзительными карими глазами, опушенными очень заметными ресницами.
- Режиссер народного театра. Андреев Борис Вячеславович. Почетный гость на вашем вечере. Сам, когда-то в этих стенах набирался уму-разуму. Хорошо, у вас тут, девочки!
Незнакомец встал между сестрами, обняв обеих за талии.
Ах, как он умел интересно рассказывать самые, что ни на есть простые житейские истории, как обворожительно пел романсы, как галантно вальсировал.
Немудрено, что все участницы театрального коллектива, которым он вдохновенно руководил, влюблялись в него, словно по мановению волшебной палочки. Он обожал режиссировать романы. И от смодулированного женского восхищения и обожания, еще горделивее становилась поступь победителя. Еще большей поволокой подергивался взгляд ловеласа.
- Ни-ни! – игриво грозил он пальцем с наманикюренным ногтем расшалившейся молодой кокетке, пытающейся по ходу репетиции, словно невзначай прижаться к герою-любовнику.
Он не терпел выражения чувств без его санкции, да еще при свидетельницах, многие из которых были или непременно окажутся в его объятиях.
- Жена – дело святое! – грустно произносил всякий раз, когда после репетиции взбудораженные артистки выпархивали на улицу говорливой стаей. – Домой, спешу домой! – одинокий силуэт растворялся в вечерней мгле.
Труппу театра Андреев пополнял своеобразным способом. Приглашая девушек на прослушивание, он совершенно не обращал внимания на их
способности или внешние данные. Он прикладывал руку к груди и, если сердце начинало убыстрять свой ритм, он произносил:
- Добро! - это для него означало, что роман состоится. Канву сюжета можно сотворять уже сейчас.
Сестры Шеромыжник как-то по-особенному взволновали режиссера. Он и сам не мог понять своего влечения. Великовозрастные девицы оказались непробиваемыми. Был использован весь арсенал донжуанских приемов, начиная от пристального взгляда и заканчивая полным бойкотом. Ни Белла, ни Ульяна не реагировали на Андреева, как на мужчину.
Пробовал он и свой стопроцентный режиссерский прием. Выбиралась пьеса про любовь, где присутствовали сцены душещипательных признаний и нежных объятий, после которых шепотом добавлялось: « Это вовсе не игра».
А они, словно и не слышали горячего экспромта. Снимут красивые платья, уберут грим, расчешутся и начинают рассуждать. Какая сверхзадача была поставлена автором в диалоге героев, что великий драматург хотел донести до современников.
Неотзывчивость сестер разбудила в любвеобильном руководителе азарт особого рода. Опытный охотник не расставляет силки и капканы, абы, как и абы, где. Сначала лес изучить, тропинки заприметить, характер зверька понять… А уж потом радоваться трофеям. Об этом и призадумался покоритель женских сердец.
Почему же раньше все романы и романчики просто слеплялись? Без особых усилий и эмоций, и никогда не требовали размышлений? Прежние девчонки с удовольствием откликались на мужской призыв. Андреев умел мастерски зажечь пламя чувств и также искусно погасить, если того требовали обстоятельства.
Бывали, конечно, издержки, когда некоторые дурочки стращали встречей с женой и «все-все рассказать» или придумывали еще что-нибудь
позаковыристее «теперь у меня два пути – или быть с вами каждую секунду или умереть».
Подобного автор в свой сюжет не закладывал. Требовались срочные меры. И, как не странно, самым действенным оказывался ледяной душ из безразличных, порою оскорбительных слов. Зарвавшейся любовнице Андреев спокойно объяснял, кто она есть на самом деле. Бездарь, глуповата, далеко не красавица, да к тому же бестолкова и неуклюжа в любовных ласках. Мужчина знал, что в эти минуты женщина начинает его ненавидеть и даже сожалеть о том, что между ними были отношения. И это был верный признак того, что дальнейшего липкого преследования не будет. Действительно, обиженные и оскорбленные расставались и с театром, и с душкой-режиссером. Навсегда.
Ульяна и Белла занимались уже в коллективе несколько лет, и расставаться с ним не спешили. Порою их удивляло, почему иные молодые артистки, поначалу безумно влюбленные в театр и в режиссера, вдруг резко исчезали.
- Подумать только, премьера через два дня, а Малышева развернулась и ушла.
- До чего же мудрый наш руководитель! Он правильно на одну роль нацеливает сразу троих. Тогда ни грипп, ни капризы не страшны. Стойкая артистка всегда останется!
Самыми стойкими были сестры Шеромыжник. Кого они только не переиграли в народном театре – служанок, королев, парижских шляпниц и вдов-солдаток.
Разве важно, что на премьере в зале Дома культуры всего несколько рядов занято зрителями. Зато, какими отзывчивыми и благодарными! Благообразные старушки, пухлощекие школьницы, безусые курсанты. Чистые, открытые сердца!
Сестры Шеромыжник очень гордились тем, что принадлежат к особой
касте – людям искусства. И, конечно, почитали и уважали режиссера, не подозревая, что он, бедняга, измучался оттого, что в его силки эти две птички не попадаются.
Однажды Андреев подслушал, как в гримерной женщины затеяли спор о любви. Пожилая Грушко, вечная старуха во всех постановках, и по совместительству уборщица, костюмер и парикмахер, заявила:
- Поверьте мне, девочки, любовь есть, но она недоступна никому.
- Как это? – пискнул кто-то из молодых.
- Как известно, Создатель наш разделил целостное ядро души на две половинки и разбросал по белу свету. Ищите друг друга! А ведь это практически невозможно. Одна половинка унеслась к африканскому континенту, другая застряла в якутских снегах. Где уж им встретиться?
А, если среди млечных путей заминка произошла? Скажем, встретились две настоящие половинки, только одной уже по земным часам лет шестьдесят, а он – двадцатилетний юноша. Но их безумно тянет к друг другу.
Молодуха прыснула.
- А ты не смейся! – Грушко грозно свела кустистые брови к широкой ложбине переносицы.- Запомни, ты влюбляешься не в парня, в его глаза, руки, слова, а то твоя душа ищет свою половинку. Там, где сечение прошло, очень болит. Вот почему молодость так влюбчива. И каждый раз сердце вздрагивает: «А вдруг это настоящее»? Многие, конечно, смиряются. Замуж выскакивают за первого встречного, чаще соседа или одноклассника, детей рожают, и все как-будто бы подлинное. Но не любовь это, обычная привычка.
- Так, что же, как вы, всю жизнь одной маяться? – молодуха не сдавалась. – Я вот замуж хочу.
- Ну и хоти себе на здоровье, - разозлилась Грушко. – Только про любовь не трезвонь. Это не просто семейная жизнь, это особое состояние души.
- А нас отчего-то замуж и не тянет, правда, Уля?
- Глупости все это! – отмахнулась Белла.
- Так вы же близнецы. А это тоже две половинки. Пока вы вместе, ни один мужик не втиснется.
Вот так Грушко! Умная тетка. Сколько он, Андреев, дум перебрал про этих неподатливых сестриц, а она вмиг определила суть. Завоевать сердца близнецов можно, только разлучив их.
Вечером режиссер нарушил свое многолетнее правило, и после репетиции проводил Грушко до дома, чем растрогал женщину до глубины души, еще верящей в чудо единственной встречи.
В тот год Борису Вячеславовичу исполнилось шестьдесят лет. Его лебединая песня любви, посвященная сестрам Шеромыжник, была исполнена мастерски. Энергичный режиссер сотворял обстоятельства, складывая их в свой сюжет.
На майские гастроли по сельским клубам ленинградской области народный театр отправился малочисленным составом. Без Беллы поездка была невозможна. В двух спектаклях она играла ведущие роли. А Ульяна? Ей не подписали отпуск в библиотеке, Андреев и не подумал похлопотать. И, кроме того, ее дублерша находилась в отличной форме.
Май выдался замечательно-теплым. Дивные вечера были наполнены запахами и звуками природы, откликнувшейся на страстную весеннюю пору. Песни соловья, шум реки, аромат молодой зелени… Можно ли придумать чудеснее обрамление для любви?
Впервые Белла была разлучена с сестрой на месяц. Несколько дней она буквально физически мучалась от ощущения неприкаянного одиночества. Ей нужно было постоянно с кем-то разговаривать, обсуждать увиденное и услышанное. И, если бы не чуткий, деликатный Борис Вячеславович, она бы ей-богу, сбежала с гастролей. Она даже и не представляла, какой он внимательный собеседник, заботливый друг, да, что там говорить, родная
душа! Белла влюбилась. И с этой тайной она вернулась в город.
Неужели прошло всего три недели? Все изменилось вокруг. Сестра показалась скучной и занудной. Работа библиографа – пресной и монотонной. Раздражало и утомляло все, где не было любимого человека.
Андреева напугал горячий порыв уже не молодой девицы. Пришлось срочно вносить коррективы в сюжет.
- Милая моя! Настоящие чувства проявляются в разлуке. Помнишь, как у классика: «Разлука для любви, что ветер для огня. Маленькую тушит, а большую раздувает еще больше».
- Мне проверять ничего не нужно, - серьезно отвечала Белла. – Я знаю, что ты у меня один-единственный на всю мою единственную жизнь.
Андреев выхлопотал в Отделе культуры бесплатную путевку в пансионат на море.
- Я дарю тебе, моя милая, море, солнце, упоительную сказку южного лета!
От подобного роскошного подарка Бела отказаться не могла. На перроне возлюбленный прошептал:
- Если будет возможность, я вырвусь к тебе на недельку.
- Как я счастлива! Как я счастлива! – повторяла Белла под стук колес, свысока глядя на всех женщин. Только ее любил самый достойный мужчина на Земле.
Ульяна же сильно удивилась, когда режиссер предложил прямо с вокзала отправиться на Таврическую улицу.
- Зачем?
- У меня есть для читки новая, совершенно потрясная пьеса, - в глазах Андреева полыхали костры. – Такое творческое нетерпение. Невозможно ждать завтрашней репетиции.
А потом, все было «делом техники», как довольно говаривал сам себе стареющий ловелас.
В течение полугода он морочил головы обеим сестрам. Наивные дурехи все больше влюблялись в соблазнительного злодея, и все дальше и дальше отстранялись друг от друга. И неизвестно, каких гигантских масштабов достигла бы пропасть отчуждения, если бы однажды Ульяна не заболела.
Легкое недомогание, гриппозный насморк потянули за собой высокую температуру и полуобморочное состояние. Сестра уговаривала больную принять какие-то микстуры и таблетки, чтобы облегчить страдания. Но Ульяна напрочь отказывалась. А, когда Белла уж слишком начала настаивать, вдруг выпалила:
- Да, отстань ты от меня со своей химией. Я беременна. И не желаю травить малыша.
Стакан выскользнул из рук заботливой сестрицы.
- Кто же отец?
Вот и пришло время исповедей. Сначала Ульяна поведала об упоительном романе. А, когда пришла очередь Беллы, выяснилось, что возлюбленный был не очень-то изобретательным. То, что говорил одной, слово в слово повторял другой, даже записочки, сейчас вытащенные из тайников на свет божий, были написаны, словно под копирку.
Всю ночь сестры не спали. Плакали, молчали, говорили, вспоминали.
Обманутая женщина захлебывается от тоски и боли, потому что остается одна. Одна, растерзанная стихией беды. Но они-то были вдвоем! Два сердца, бившиеся в унисон. И, обнявшись, наверное, так же как в материнской утробе, сестры решили: забыть то, что было в прошлом. А в будущем у них будет, кого любить. Вот этому новому существу они и посвятят свою жизнь.
Отныне Бориса Вячеславовича Андреева для них не существовало. На свет должен был явиться Борислав Андреевич Шеромыжник. По-домашнему – Славик.
- Ну, вот, сынок, теперь ты все знаешь!
Он сидел, не двигаясь, лишь тихо спросил:
- А, где они сейчас?
- Кто они?
- Ну, бабка Азалия и этот, как его Андреев. Надо же в отчество мне его фамилию впихнули, чтобы никогда не забыть.
- Ничего не знаем ни про матушку, ни про режиссера. Ты родился, другие хлопоты начались, да, и мы, наверное, уже другими были.
- Больно вы гордые! Вот, что я вам скажу, - Славка залпом выпил рюмку.- Хорошенькое дело, влюбилась, ребенка родила. Счастлива и довольна. А о ребенке-то хоть подумали: каково ему без отца? Я всем пацанам во дворе, в школе завидовал. Пусть у кого-то отцы пили, ремнем стегали… Да, это же все ерунда по сравнению с тоской сердца. Я всегда тосковал по отцу. Эх, вы!
- История повторяется, - вздохнула Ульяна. – Мы вот так же горячо мать обвиняли. А, чтобы понять и простить, самим нужно было побарахтаться в море житейском, да своими слезами умыться.
- Ты ведь нам не простил черствой ревности, когда мы не захотели тебя девочке чужой отдать? Глупо и эгоистично. Жили бы сейчас большой семьей, может быть, малыш рядом бы рос… Помнишь, как ты любил Светлану?
- Почему любил? – Славка вскочил и с вызовом крикнул. – Люблю, и буду любить.
- Девчата! – вдруг раздался хриплый мужской голос. – Я мимо шел, слышу разговоры у вас громкие.
Калитку по-хозяйски открыл старичок в клетчатой рубахе и светлой полотняной кепке. На бронзово-коричневом лице, изрезанном глубокими морщинами, весело сияли по-детски добродушные голубые глаза, над которыми топорщились седые пучки бровей.
- О! Да, у вас гости! Вот радость-то! Уж никак сынки из города
прикатили? А я вам на жареху грибов принес. Страсть сколько их в этом году навылазило. Смотри-ка, какие крепкие. И не брал бы, да сами под ноги выбежали, - он высыпал из небольшого, почти детского ведерка, прямо на стол красноголовики.- Богатыри! Как с картинки, - дедок улыбнулся, продемонстрировав халтурную работу протезиста, навтыкавшего вкривь и вкось темные металлические коронки.
- Мы, Петя, уже отобедали, - мягко сказала Ульяна. – За грибочки спасибо. Садись с нами, почаевничай.
- Это я с превеликим удовольствием. Особливо с конфетками-то городскими, - дед вперевалочку направился к рукомойнику.
Славка, уже изрядно захмелевший, посмотрел ему вслед и, усмехнувшись, ехидно спросил:
- У вас и здесь кавалер один на двоих? – опрокинув табуретку, он выскочил из-за стола и поспешил к калитке.
Он бежал по улице, сам не зная куда. Собаки, встревоженные чужими шагами, возмущенно лаяли за заборными изгородями. Наконец, дома закончились. Околица шумела вызревшими травами. Пошатываясь, Славка добрел до большой березы.
- Уф! – громко выдохнул и плюхнулся под сень чуть шелестящих, словно перешептывающихся листьев.
- Хватит дурковать-то! – Санька шлепнулся рядом. – Чего ты, как угорелый, понесся? Еле догнал тебя.
- А кто просил за мной бежать? – буркнул Славка. – Тошно мне, противно, понимаешь ты?
- Не-а, - помотал головой Санька. – Мать у тебя хорошая. Эх, если бы моя мамка жива была, я бы пылинки с нее сдувал.
- Да, заткнись ты! – Славке отчего-то стало стыдно.
Из-за фиолетового облака поднялась сочная круглая луна.
- Ишь ты, какая! – удивился Санька, - словно баба из бани.
- Как ты сказал? – захохотал Славка. – Баба из бани, - он смачно повторил, уже давясь от смеха.
Глядя на него, загоготал и Санька. Луна давно уже застенчиво спряталась, а они все смеялись так беспечно и беспричинно, как могут веселиться лишь очень молодые люди.
На следующий день сосед Петр Петрович разбудил пацанов на рыбалку, потом увел в лес по грибы. Саньку приводило все в восторг. Колючие ершики, маслята, брусника. Он по-щенячьи радостно скулил, подпрыгивал, кувыркался.
- Вот это жизнь!
- Здесь вовсе не скучно, правда, ребята? – спросила за ужином Славкина мать.
- Действительно, - поддакнула тетя Белла, – отчего люди так спешат деревенскую чистоту на городскую суету менять, не понимаю!
- И я не понимаю! – Санька громко хрустел огурцом. – Я бы так всегда здесь жил и не тужил. Вон дел-то сколько! Дядя Петя говорил, скоро его хрюша опоросится. Я свинушек маленьких никогда не видел. Меня очень интересует, с какими хвостиками они рождаются. Дядя Петя почему-то не обращал внимания. Или вот еще я, что хочу проверить, - Санька запустил руку в тарелку с крыжовником. – Правда ли, что, если курицу в воду холодную окунать, она начнет больше яиц нести. Я такое по телику слышал…
- Глупости! – Белла своих квочек любила, как маленьких девочек. – Зачем курочек такому стрессу подвергать?
- Во-во, - Санька захлопал в ладоши, - так и сказали, что стресс влияет на что-то…
- На яйценоскость, ученый-куровод и юный натуралист по совместительству, - Славка не больно щелкнул по крутому мальчишескому лбу.
- Шеромыжники! – донесся с улицы низкий женский голос и тут же затрещал велосипедный звонок. – Вам, телеграмма. Будьте любезны, распишитесь.
- Господи, - всплеснула руками Белла, - мы всегда, если и ждали почты, то только от Славика. А сейчас он с нами. От кого еще может быть?
Славка, пока спешил по тропинке к калитке, за которой маячил силуэт женщины с почтальонской сумкой, мысленно успел сам себя всякими нехорошими словами обозвать. Эгоист! Олух! Недотепа! Ведь даже к праздникам ленился пару строчек написать, а здесь все время ждали от него вестей.
- Сначала распишись! – седая, коротко-стриженная женщина в болоньевой куртке и резиновых сапогах лихо оседлала старенький велосипед, дождавшись, когда парень раскрыл телеграфный бланк, спросила:
- Ничего страшного? Порядок?
- Порядок!
- Ну, тогда бывайте. С приветом почтальон Шура, и велосипед резко рванул с места.
- Ну, что там? – Санька уже крутился рядом.
- Читай, - вздохнул Славка. – Забыли мы тут обо всем.
- Срочно работу комендант, - прочитал Санька по слогам, - и что это обозначает?
- А то, что загостились мы здесь, и завтра отбываем.
Провожать парней вызвались Белла, Ульяна, Петр Петрович, его внучка Дашка и за ней увязался черный пес по кличке Жук.
- Саня, ты сумку-то осторожнее неси, - беспокоилась Белла, - так скачешь, что все банки побьются.
- Да, вы не волнуйтесь, я хоть и шустрый, но толковый. Все стекляшки газетками переложил. Слышите, даже не звенит, - для убедительности он
выразительно потряс большой сумкой.
- Мам, я как приеду, сразу напишу, - пообещал Славка.
- Чего писать-то, приезжай почаще, - Петр Петрович крепко пожал ему руку.
- Приедем, приедем! – ласковый Санька с удовольствием чмокал всех в щеки.
Славкина мать смахнула слезинку.
- До свидания, родные!
- Какой же я молодец, что с тобой поехал! – Санька высунул лохматую голову в окно. – Красотища какая! Ничего бы не узнал, не увидел, сидел бы рядом с занудой Маховым…
- Да, насчет Махова, - Славка с трудом оттащил парнишку от окна, за которым мелькал осенний нарядный лес.
- Слушай, давай ничего ему рассказывать не будем?
- Это почему же? – удивился Санька. – А я как раз хотел перед ним похвастать, как на блесну щучку подцепил. Потом про зайца в лесу рассказать, еще петухом кукарекнуть. Вот так, - он приложил рупором руки к губам и громко изобразил на весь вагон.
- Кукареку-уу!
Славка заткнул уши.
- Все, всех куриц разбудил? Голова садовая, я не про тебя толкую. Про фамилию ничего говорить не будем. Все факты говорят о том, что никакой я не наследник. Все выдуманное у меня – имя, отчество.
- Но фамилия-то бабкина, - резонно возразил вмиг посерьезневший Санька. – Может, это она во Францию укатила. На дочек своих обиделась, а тебя зовет.
- А откуда, она узнать могла, что я есть?
- Ты, что фильмы про разведчиков не смотрел?
Махов вышел из здания Главпочтамта не в духе. А вдруг эти молодые
мерзавцы проигнорируют телеграмму? Что они там задумали? Вместо одного дня на целую неделю пропали? Может, старуха-француженка вызнала деревенский адрес, и они уже всем семейством пакуют чемоданы? А его, Вовку Ложкина, знающего спряжения нескольких французских глаголов в совершенстве, хотят оставить здесь?
- Подай, милок, на кусок хлебушка! – сгорбленная, с темным лицом старуха протянула навстречу хмурому взгляду Махова коричневую лодочку ладони.
Махов, собрав во рту побольше слюны, смачно плюнул в просящую руку.
- Получи и обрадуйся, лентяйка.
- Ах, ты мразь вонючая, отродье собачье! – старуха вдруг из немощной и почти умирающей нищенки превратилась в фурию, полную гнева и силы. Темные глаза засверкали, в голосе появились угрожающие нотки.
- Запомни минуту эту. Не меня ты обидел, а всех слабых в моем лице. Смерть примешь в огне. В муках корчиться будешь. Никто не поможет тебе. Все души ты от себя отворотил.
- Заткнись, старая! – мужчина ускорил шаг, чтобы не слышать страшных проклятий за спиной.
На Исаакиевской площади Махов вскочил в автобус, подвернувшийся очень кстати. В людской сутолоке постарался выбросить из головы мрачный образ старухи-колдуньи. Мало ли придурков на свете водится!
- Гореть будешь! – словно эхо повторило слова из беззубого старческого рта в тот момент, когда Махов вечером переступил порог своего общежитского царства-государства.
В холле суетились пожарные. Студентки, некоторые с чемоданами и авоськами, спешили на улицу.
- Что случилось? – рявкнул комендант.
- Возгорание произошло в комнате отдыха. Хорошо, что по своевременному звонку мои ребята подоспели. Пламя локализовали в считанные минуты, - доложил человек в форме. – Посчитаете сумму ущерба, составим акт, - человек выразительно посмотрел на коменданта. Они друг друга поняли. За небольшую мзду ущерб может быть значительно увеличен. Возмещать-то университету!
- Мои ребята постарались, - вздохнул пожарный. – Могли быть и жертвы.
- Могли быть! – комендант сверкнул глазами, опять вспомнилась противная старуха. Мрачно выругавшись про себя, он прикрикнул на студенток:
-Чего, как на вокзале с вещами толпитесь! Живо по комнатам! Через час экстренное собрание в холле второго этажа.
Ох, и настращал он своих жильцов в тот вечер! Запретил курить во всех помещениях, пользоваться электрочайниками, кипятильниками и вдобавок собрал с каждой комнаты штраф по двадцать долларов.
А потом вместе с ночью пришла одуряющая бессонница. Из всех щелей памяти выползали воспоминания. То мать с Антиповым укоряли его за непослушание, то кореш по нарам ножиком пугал, то влюбленная Елена Петровна умоляюще руки к нему тянула, то чокнутый преподаватель прижимал к себе кошку и что-то лопотал по-французски.
- Бред! Вся жизнь – бред! – скрежетал Ложкин зубами, пытаясь отыскать хоть маленькое воспоминание, которое немного бы успокоило душу.
А коварная память опять ему мерзкую рожу старухи подсунула. А рядом с ней пройдоха-пожарный с липовым актом в руках.
- Гады! Все от меня что-то хотят.
Ложкин поднялся, налил себе стакан водки, выпил, скривившись, и, достав из тайника деньги, стал пересчитывать. Это немного успокоило.
Постепенно жгучее беспокойство и злая тоска отступили. А вскоре хмельная голова коснулась подушки, и мерный храп наполнил комнату.
Комментариев нет:
Отправить комментарий